Фрилансеры предложат свои варианты уже через несколько минут!
Публикация заказа не займет много времени.

Отрывок из перевода исторической книги

Keene, Donald.
Emperor of Japan : Meiji and His world, 1852–1912 / Donald Keene.
Columbia University press
There are two portraits of Emperor Kōmei (1831–1867). The first, often reproduced, shows him sitting on a raised tatami (the gyokuza, or jeweled seat), dressed in court costume and wearing the distinctive headgear of an emperor, a hat with a tall, projecting plume-like band. His oval face, turned somewhat to the right, is composed and utterly without expression, in the typical manner of formal court portraits. Nothing (except perhaps the angle of the plume) indicates that this portrait was painted in the nineteenth, rather than, say, the thirteenth century, and no attempt was made to suggest in the depiction of Kōmei’s features his long suffering during an unusually turbulent reign. Judging by this portrait, Kōmei differed little from his ancestors, the emperors of the previous 200 years, most of them figureheads who contributed little to the nation. During their lifetimes, their existence was unknown to most Japanese; today even their names have been forgotten. Kōmei, however, despite the blandness of his features in this portrait, is distinctly remembered.
The second portrait creates quite a different impression. The face reveals a strong personality of which wrath seems to be the principal component. Kōmei was indeed angry throughout much of his life. His surviving letters and other documents make it plain that almost every development during his reign infuriated him, and his response to each was not merely anger but frustration over his inability to prevent the impending changes in the government and society.
Kōmei was born on July 23, 1831. His father was Emperor Ninkō, the 120th emperor according to the official chronology. His mother was not the emperor’s consort but a gon no tenji, or lady of the bedchamber, the daughter of the nobleman Ōgimachi Sanemitsu. Officially, however, Kōmei was considered to be the empress’s own child. As the fourth son of Ninkō, he normally would not have succeeded to the throne, but all his elder brothers had died by the time he was born. The mortality rate among children of the imperial family at this time and even much later was astonishingly high. Of Ninkō’s fifteen children, only three lived past their third year; of Kōmei’s six children, only one (Meiji) survived him; and of Meiji’s fifteen children, only five lived to be adults.2 It is not clear why the mortality rate should have been so much higher at the imperial court than among contemporary Japanese peasant families;3 but it has been ascribed to various causes, such as excessively early marriage (the heir to the throne normally married by his sixteenth year), the backward state of medicine as practiced by the court physicians, and the unhealthy, gloomy atmosphere prevailing in the palace.
Especially after the beginning of the eighteenth century, emperors did not live long, although there were a few exceptions. Sakuramachi died at thirty; his successor, Momozono, at twenty-one; Go-Momozono, at twenty-one; Ninkō (Kōmei’s father), at forty-six; and Kōmei himself, at thirty-six. Accession to the throne was accordingly early: Kōmei’s grandfather, Emperor Kōkaku, ascended the throne at nine; his son, Ninkō, at seventeen; Kōmei, at fifteen; and his son, Meiji, also at fifteen. Under other circumstances, the accession of an inexperienced boy emperor might have created severe problems in the country’s administration, but in fact it hardly mattered to the Japanese state whether the emperor was a venerable exemplar of monarchical wisdom or a mere child; he took no part in the government, and his only public activities were the performance of prescribed rituals and ceremonies.4 The shogun did not have to ask the emperor’s advice when planning a course of action, and once he had made a decision, he did not seek the emperor’s consent. This situation would change with Kōmei.

Дональд Кин
Император Японии: Мэйдзи и его мир
Издательство Колумбийского университета
Существуют два портрета императора Комэя (1831 – 1867). Первый, с которого часто пишут репродукции, показывает его сидящим на возвышающихся татами, одетым в придворный костюм и отличительный головной убор императора – шляпу с высоким проецирующим пером. Его овальное лицо, слегка повернутое вправо, невозмутимо и совершенно лишено выражения, что было типично для парадных придворных портретов. Ничего не указывает на то, что портрет написан в девятнадцатом веке, а не, скажем, в тринадцатом, и не сделано ни одной попытки предположить в изображении черт Комэя его длительные страдания в течение необыкновенно бурного правления. Судя по этому портрету, Комэй мало отличался от своих предков, императоров предшествующих 200 лет, большинство из которых были номинальными правителями и принесли малую пользу народу. В течение их жизни об их существовании было известно очень малому числу японцев; сегодня даже их имена забыты. Комэя же, несмотря на вкрадчивость его черт на этом портрете, ясно помнят.
Второй портрет производит несколько другое впечатление. Лицо обнаруживает сильную личность, доминирующей чертой которой кажется гнев. Комэй был действительно зол на протяжении большей части своей жизни. Его сохранившиеся письма и другие документы делают очевидным то, что каждое совершенствование в течение его правления приводило его в ярость, и ответом его было не просто раздражение, а чувство безысходности по поводу своей неспособности предотвратить  неизбежные изменения в правительстве и обществе.
Комэй родился 23 июля 1831 года. Его отец, император Нинко, согласно официальной хронологии был 120-м правителем. Его мать не была императорской супругой, а была хранительницей опочивальни и дочерью аристократа Омигачи Санемитсу. Однако официально Комэй считался родным ребенком императрицы. Как четвертый сын Нинко он при обычном стечении обстоятельств не занял бы трон, но все его старшие братья умерли до его рождения. Уровень смертности среди детей императорской семьи в то время и даже позднее был удивительно высок. Из пятнадцати детей Нинко только трое  дожили до трех лет; из шести детей Комэя только один (Мэйдзи) пережил его; и из пятнадцати детей Мэйдзи лишь пять дожили до взрослого возраста. Не понятно, почему смертность при императорском дворе была намного выше, чем среди современных японских крестьянских семей; но это приписывалось целому ряду различных причин, таких, как например, слишком ранняя женитьба (наследник престола обычно женился к шестнадцати годам), неразвитая медицина, практикуемая придворными врачами, и  нездоровая мрачная атмосфера, присущая дворцу.
Особенно начиная с восемнадцатого века императоры не жили долго, хотя было несколько исключений. Сакурамачи умер в тридцать лет;  его преемник Момозоно – в двадцать один; Го-Момозоно также в двадцать один; Нинко (отец Комэя) – в сорок шесть; и сам Комэй – в тридцать шесть. Вступление на трон  было соответственно ранним: дед Комэя, император Кокаку, взошел на престол в девять лет; его сын Нинко – в семнадцать; Комэй – в пятнадцать и его наследник Мэйдзи также в пятнадцать. При других обстоятельствах выступление на престол неопытного мальчика-императора могло вызвать острые проблемы в управлении страной, но тогда для японского государства едва ли имело значение, был ли правитель почитаемым образцом монаршей мудрости или обычным ребенком. Он не принимал участия в управлении, и его единственной публичной обязанностью было исполнение предписанных ритуалов и церемоний. Сегун не спрашивал совета императора, принимая решения. Ситуация изменилась с приходом Комэя.