Фрилансеры предложат свои варианты уже через несколько минут!
Публикация заказа не займет много времени.

О. Георгий Чистяков. Лекция об аскетике

О. Георгий Чистяков.
Лекция об аскетике.

05.03.1996.  Православный университет.

Дорогие мои, мне захотелось сегодня бросить взгляд из эпохи апостольской и из XX века, с другой стороны, в IV век, во времена константиновские1, уже когда наконец христианство перестало быть религией гонимых, преследуемых людей, которых хватали и убивали. Первые три века всё было как-то более или менее ясно: христиан было мало, христиане были очень смелые, и смелость их заключалась в том, что они, свидетельствуя о своей вере, не боялись отдать за неё жизнь. И вдруг в начале IV века всё неожиданно изменилось. Началась эра религиозной свободы. Оказалось, что больше уже за веру во Христа не хватают, в тюрьму не сажают, не убивают. Началась жизнь в условиях, когда вдруг неожиданно христианство оказалось не только религией, которая уже не преследуется, но более того, оно стало религией, рекомендованной к исповеданию, потому что раз её принял император и его окружение, раз его приняло высшее чиновничество, то всё изменилось и оказалось, что уже язычником быть почти опасно. И если ещё какие-то 10 или 15 лет назад трудно, вернее, невозможно было себе представить на каком-нибудь государственном посту христианина, то после 311-го года точно также оказалось, что трудно, или невозможно, представить себе на том же самом посту язычника. Эта смена ориентиров произошла, очень быстро, также, как и в 20-м веке за последнее десятилетие. Таким образом, эпоха константиновская чем-то похожа на эпоху сегодняшнюю, и вот под этим углом зрения мне бы сегодня хотелось анализировать материалы IV века.
Итак, вера мучеников уходит в прошлое, за веру теперь больше не хватают и не убивают. Но на новое положение вещей появляется новая реакция, которая выражается, прежде всего, в монашестве: если раньше люди свидетельствовали о своей вере и погибали за это свидетельство, становились мучениками, то теперь эра мучеников сменяется эрой монашества. Теперь люди, свидетельствуя о своей вере, уходят из городов, бросают свои дома, бросают свой прежний образ жизни, и поселяются в пустыне, в разорённых гробницах египетских вельмож и фараонов, где, перенося и голод, и жажду, и другие испытания отшельнической жизни, вот так по-новому начинают свидетельствовать о Христе. Возникает вопрос: зачем люди уходят в пустыню? Что вовлекло их туда? И оказывается, что их увела в пустыню борьба: с обжорством, с распутством, с любовью к роскоши, к комфорту - в одежде, в косметике, в личной гигиене и т.д. Пустынники, я бы сказал, не столько практикуют новый образ жизни, сколько ведут полемику, потому что можно просто отказаться от использования мазей, кремов и т.д., чему были весьма преданы жители позднеантичной Александрии, а можно вообще перестать мыться, стричь волосы и ногти на руках и ногах; можно перестать одеваться в роскошную одежду, а можно просто перестать одеваться и ходить либо в полуголом виде, одеваясь в какую-то старую, брошенную одежду, или мешки, или вытащенные из гробниц какие-то отрепья археологические. И вот именно последний вариант выбирают пустынники. Эти египетские пустынники IV века были отвратительнее и грязнее сегодняшних бомжей, потому что те всё-таки при возможности моются и стригутся, а пустынники этого не делали принципиально. Таким странным поведением они бросали вызов александрийской культуре, которая всю цивилизацию свела именно к роскоши – в одежде, в косметике, в еде, в образе жизни. Т.е. крайности аскетики рождаются в IV веке на последующие не только века, но и тысячелетия именно как вызов, брошенный Александрии с её любовью к роскоши и комфорту. Только этим одним борьба со страстями не ограничивалась, а я перечислил пока только две из восьми страстей, с которыми борются эти позднеантичные, или раннесредневековые, или раннехристианские, аскеты. Первая страсть – это чревоугодие, вторая страсть – это блуд, третья – сребролюбие, четвёртая – гнев, пятая – печаль, шестая – уныние, седьмая – тщеславие и восьмая – гордыня. Когда читаешь тексты этих авторов – а потом они все попадут в «Добротолюбие»2 и составят этот обширный сборник, который включил избранные тексты множества монашеских писателей IV-VII веков и издавался на славянском, греческом, русском языках - так вот, когда читаешь эти тексты, то поражаешься, до какой степени блестяще, сатирически описываются Евагрием3, или Нилом Синайским4, или Лествичником5, или другими писателями пороки позднеантичной Александрии, с которыми они предлагают вести борьбу своим читателям. Когда читаешь, как Нил Синайский, и кто-нибудь ещё из авторов его времени пишет об обжорстве, то поражаешься, до какой степени ярко и остро живописно он может изобразить этот порок во всех его деталях. То же самое касается и всех остальных текстов, посвящённых другим порокам. Но не только как полемисты выступают эти писатели. Они объясняют происхождение восьми страстей, или во всяком случае, первых шести, выводя каждую следующую из предыдущей. Скажем, обжорство рождает страсть к распутству, а распутство рождает страсть к деньгам. Сребролюбие сначала привлекается, как средство для удовлетворения тяги к обжорству и распутству, но в какой-то момент оно становится самоцелью, и человек начинает любить деньги ради денег, ему нравится, когда деньги стекаются в его руки и наполняют его сундуки. А эти три порока вызывают в человеке гнев, потому что, когда он начинает стягивать к себе деньги, он начинает гневаться на тех людей, которые препятствуют удовлетворению этой страсти, гневаться на тех, у кого больше денег и т.д. А гнев, в свою очередь, вызывает печаль оттого, что у других получается, а у меня – нет, ну и т.д.  И вот здесь надо заметить, что публицистика эта, увы, не достигает цели, потому что это – публицистика закрытого типа, при которой монахи пишут для монахов. Они не пишут для того, чтобы их памфлеты достигли Александрии, в отличие, скажем, от Лукилия6, который в античном Риме писал свои сатиры, высмеивая нравы современников и обращался к читателям; и в отличие от Горация7, который описывал жизнь своих современников не так злобно, как это делал Лукилий, потому что Лукилий считал своей задачей бичевание порока, а Гораций считал, что он должен больше рисовать жизнь, чем бичевать пороки. Но и сатира того, и сатира другого доходили до читателей. Тексты же авторов «Добротолюбия» доходили только до подобных им монахов, до людей, которые на самом деле уже давно не предаются ни чревоугодию, потому что в пустыне нечего есть; ни распутству, потому что они высохли, в живые мощи уже превратились; ни сребролюбию, потому что там денег нет, и все богатства, которые некогда были в гробницах египетских вельмож, давно уже разворованы; они не в силах даже предаваться гневу, потому что им не на кого гневаться: подобно Марии Египетской8, они живут до такой степени изолированно друг от друга, что практиковать свой гнев они не в состоянии. Таким образом, в этой литературе пороки описываются по старым воспоминаниям; теперешние отшельники реконструируют свои воспоминания молодости, юности - как некогда в Александрии 15 или 20 лет назад они предавались обжорству, распутству, сребролюбию и т.д.  Любой из этих писателей заостряет внимание своего читателя на прежних грехах. В этом смысле, надо сказать, все они как-то начисто забывают Евангельский принцип: если твой глаз соблазняет тебя – вырви его и отбрось. Разумеется, Христос не призывает вырывать реально глаз из глазницы и бросать его на землю, но он призывает нас таким образом резко отбрасывать те дурные мысли, которые неминуемо нас иногда посещают. Здесь же все делается наоборот: здесь собирается коллекция дурных мыслей, своего рода капричос9 Гойи рисует любой из авторов «Добротолюбия», изображая уродство человеческих пороков. От анализа греха и его анатомирования авторы переходят к любованию грехом. Разумеется, это любование со знаком минус, как чем-то плохим, отвратительным. Но ведь это тоже любование, пусть, и с неприятием!  И это очень страшно. И эта каждая страсть, каждый помысел дробится на ряд вариантов: и обжорство может иметь разную природу – один вид обжорства, когда ты ешь много, не разбирая, что именно ты ешь, другой – когда ты лакомишься, третье – ещё какое-то. И гнев может иметь две природы: одна природа гнева – на тех, кто обжирается, на тех, кто распутничает, на тех, кто копит и любит деньги, и т.д. Такой гнев, вроде как, носит справедливый характер, но есть гнев не осуждения тех, кто так делает, а гнев зависти к тем, кто так делает. И очень трудно на самом деле понять, когда автор осуждает, а когда завидует, и я думаю, каждый из нас легко сообразит это, если в самого себя заглянет: нам тоже бывает трудно понять, когда мы осуждаем, а когда завидуем. Потому что часто так бывает, когда внутри осуждения таится зависть, такая извращённая, рафинированная, и об этом забывать ни в коем случае нельзя.
Вот эти все крайности изоляции от мира приводят к тому, что в текстах аскетических писателей, к примеру, такого замечательного писателя как Евагрий, появляются такие, например, слова: «Одному монаху пришла весть о смерти отца, и он сказал принесшему её: «Перестань богохульствовать, ибо мой отец бессмертен»», имея ввиду, что у него только один отец - Бог. Ну, на первый взгляд – всё замечательно, но если в этот текст вчитаться внимательно, то поймёшь быстро, что это чистой воды озлобленный эгоизм и эгоцентризм, в котором ровным счётом нет ничего христианского. Далее ещё один текст: «Некий брат спросил одного старца, разрешает ли он ему, придя домой, есть с матерью и сёстрами. На это старец ответил: «С женщиной не вкушай пищи». Здесь к озлобленному эгоизму добавляется какая-то чудовищная сексопатология. Этот текст уже ничего общего вообще не имеет с христианством! Т.е. это уже какие-то две апофтегмы10, которые свидетельствуют о страшном заболевании, которое посетило церковь уже в IV веке – заболевании эгоизмом, эгоцентризмом, злобой и ненавистью против людей - и это совершенно естественно в тех условиях, ...