Фрилансеры предложат свои варианты уже через несколько минут!
Публикация заказа не займет много времени.

Конкурс начинающих переводчиков


John Galsworthy

The actor, Gilbert Caister, who had been "out" for six months, emerged from his east-coast seaside lodging about noon in the day, after the opening of "Shooting the Rapids", on tour, in which he was playing Dr Dominick in the last act. A salary of four pounds a week would not, he was conscious, remake his fortunes, but a certain jauntiness had returned to the gait and manner of one employed again at last.
Fixing his monocle, he stopped before a fishmonger's and, with a faint smile on his face, regarded a lobster. Ages since he had eaten a lobster! One could long for a lobster without paying, but the pleasure was not solid enough to detain him. He moved upstreet and stopped again, before a tailor's window. Together with the actual tweeds, in which he could so easily fancy himself refitted, he could see a reflection of himself, in the faded brown suit wangled out of the production of "Marmaduke Mandeville" the year before the war. The sunlight in this damned town was very strong, very hard on seams and buttonholes, on knees and elbows! Yet he received the ghost of aesthetic pleasure from the reflected elegance of a man long fed only twice a day, of an eyeglass well rimmed out from a soft brown eye, of a velour hat salved from the production of "Educating Simon" in 1912; and in front of the window he removed that hat, for under it was his new phenomenon, not yet quite evaluated, his mècheblanche. Was it an asset, or the beginning of the end? It reclined backwards on the right side, conspicuous in his dark hair, above that shadowy face always interesting to Gilbert Caister. They said it came from atrophy of the — something nerve, an effect of the war, undernourished tissue. Rather distinguished, perhaps, but—!
He walked on, and became conscious that he had passed a face he knew. Turning, he saw it also turn on a short and dapper figure — a face rosy, bright, round, with an air of cherubic knowledge, as of a getter-up of amateur theatricals.
Bryce-Green, by George!
"Caister? It is! Haven't seen you since you left the old camp. Remember what sport we had over ‗Gotta-Grampus‘? By Jove! I am glad to see you. Doing anything with yourself? Come and have lunch with me."
Bryce-Green, the wealthy patron, the moving spirit of entertainment in that south-coast convalescent camp. And drawling slightly, Caister answered:
"I shall be delighted." But within him something did not drawl: "By God, you're going to have a feed, my boy!"
And — elegantly threadbare, roundabout and dapper — the two walked side by side.
"Know this place? Let's go in here! Phyllis, cocktails for my friend Mr Caister and myself, and caviare on biscuits. Mr Caister is playing here; you must go and see him."


The girl who served the cocktails and the caviare looked up at Caister with interested blue eyes. Precious! – he had been "out" for six months!
"Nothing of a part," he drawled, "took it to fill a gap." And below his waistcoat the gap echoed: "Yes, and it'll take some filling."
"Bring your cocktail along, Caister, we'll go into the little further room, there'll be nobody there. What shall we have—a lobstah?"
And Caister murmured: "I love lobstahs."
"Very fine and large here. And how are you, Caister? So awfully glad to see you — only real actor we had."
"Thanks," said Caister, "I'm all right." And he thought: "He's a damned amateur, but a nice little man."
"Sit here. Waiter, bring us a good big lobstah and a salad; and then—er—a small fillet of beef with potatoes fried crisp, and a bottle of my special hock! Ah! and a rum omelette—plenty of rum and sugar. Twig?"
And Caister thought: "Thank God, I do."
They had sat down opposite each other at one of two small tables in the little recessed room.
"Luck!" said Bryce-Green.
"Luck!" replied Caister; and the cocktail trickling down him echoed: "Luck!" "And what do you think of the state of the drama?" Oh! ho! A question after
his own heart. Balancing his monocle by a sweetish smile on the opposite side of his mouth, Caister drawled his answer: "Quite too bally awful!"
"H'm! Yes," said Bryce-Green; "nobody with any genius, is there?" And Caister thought: "Nobody with any money."
"Have you been playing anything great? You were so awfully good in 'Gotta-Grampus'!"
"Nothing particular, I've been—er—rather slack." And with their feel around his waist his trousers seemed to echo: "Slack!"
"Ah!" said Bryce-Green. "Here we are! Do you like claws?"
"Tha-a-nks. Anything!" To eat—until warned by the pressure of his waist against his trousers! What a feast! And what a flow of his own tongue suddenly released— on drama, music, art; mellow and critical, stimulated by the round eyes and interjections of his little provincial host.
"By Jove, Caister! You've got a meche blanche. Never noticed. I'm awfully interested in meches blanches. Don't think me too frightfully rude — but did it come suddenly?"
"No, gradually."
"And how do you account for it?"
Try starvation,' trembled on Caister's lips. "I don't," he said.
"I think it's ripping. Have some more omelette? I often wish I'd gone on the regular stage myself. Must be a topping life, if one has talent, like you."


"Have a cigar. Waiter! Coffee, and cigars. I shall come and see you tonight. Suppose you'll be here a week?"
Topping! The laughter and applause — ―Mr. Caister's rendering left nothing to be desired; its—and its— are in the true spirit of—!‖
Silence recalled him from his rings of smoke. Bryce-Green was sitting, with cigar held out and mouth a little open, and bright eyes round as pebbles, fixed— fixed on some object near the floor, past the corner of the tablecloth. Had he burnt his mouth? The eyelids fluttered; he looked at Caister, licked his lips like a dog, nervously and said:
"I say, old chap, don't think me a beast, but are you at all—er—er—rocky? I mean—if I can be of any service, don't hesitate! Old acquaintance, don't you know, and all that—"
His eyes rolled out again towards the object, and Caister followed them. Out there above the carpet he saw it—his own boot. It dangled slightly, six inches off the ground—split-right across, twice, between lace and toecap. Quite! He knew it. A boot left him from the role of Bertie Carstairs, in "The Dupe," just before the war. Good boots. His only pair, except the boots of Dr. Dominick, which he was nursing. And from the boot he looked back at Bryce-Green, sleek and concerned. A drop, black when it left his heart, suffused his eye behind the monocle; his smile curled bitterly; he said:
"Not at all, thanks! Why?"
"Oh, n-n-nothing. It just occurred to me." His eyes— but Caister had withdrawn the boot. Bryce-Green paid the bill and rose.
"Old chap, if you'll excuse me; engagement at half past two. So awfully glad to have seen you. Good-bye!"
"Good-bye!" said Caister. "Thanks." He was alone. And, chin on hand, he stared through his monocle into an empty coffee cup. Alone with his heart, his boot, his life to come... ―And what have you been in lately, Mr Caister?‖ ―Nothing very much lately. Of course I've played almost everything.‖ ''Quite so. Perhaps you'll leave your address; can't say anything definite, I'm afraid." ―I—I should— er—be willing to rehearse on approval; or—if I could the part?‖ ''Thank you, afraid we haven't got as far as that.'' ―No? Quite! Well, I shall hear from you, perhaps.‖ And Caister could see his own eyes looking at the manager. God! What a look!... A topping life! Cadging—cadging—cadging for work! A life of draughty waiting, of concealed beg¬gary, of terrible depressions, of want of food!
The waiter came skating round as if he desired to clear. Must go! Two young women had come in and were sitting at the other table between him and the door. He saw them look at him, and his sharpened senses caught the whisper;
"Sure—in the last act. Don't you see his mecheblanche?" "Oh! yes—of course! Isn't it—wasn't he—!"
Caister straightened his back; his smile crept out, he fixed his monocle. They had spotted his Dr. Dominick!
"If you've quite finished, sir, may I clear?"


"Certainly. I'm going." He gathered himself and rose. The young women were gazing up, Elegant, with a faint smile, he passed them close, so that they could not see, managing—his broken boot.

Переводы присылайте по адресу: tatcherni@mail.ru

Актер, Гилберт Кейстер, который "вылетел" с работы в течение шести месяцев, вышел на прогулку из своего временного морского домика около полудня, после открытия гастрольного тура “Съемка речного спуска”, где он играл доктора Доминика в последнем акте.  Он понимал, что зарплата четыре фунта в неделю не изменит его состояние, но определенно вернулась проворность в его походке и манере, снова работающего человека.
Он остановился у рыбной лавки, фиксируя монокль и с усмешкой на лице, стал рассматривать лобстера. Целую вечность, он не ел его! Можно было долго смотреть на лобстера без денег, но удовольствие было не достаточно долгим, чтобы удержать его. Он пошел дальше и остановился снова, у витрины портного. Одновременно, он живо вообразил себя переодетым в современный костюм твида, и увидел свое отражение, в поблеклом коричневом костюме, который вышел из производства “Мармадюк Мандевиль” за год до войны. Солнечный свет в этом проклятом городе был слишком ярким, выставляя напоказ, огрубленные швы и петли на коленях и локтях! И все же, Кейстер получил дух эстетического удовольствия от отраженного элегантного человека, который ел только дважды в день, с моноклем, хорошо обрамлявшим приятный коричневый цвет глаз, в велюровой шляпе, которая сохранилась со спектакля “Воспитание Симона” в 1912 году; и стоя перед окном, он снял шляпу, ибо под этим, скрывался новый необыкновенный образ, который еще не совсем оценили, его седая прядь. Было ли это ценным качеством, или же начало конца? Седая прядь откидывалась назад на правую сторону, и была заметна в черных волосах, над мрачным лицом, которое всегда нравилось самому Гилберту Кейстеру. Говорят, что седина – следствие ослабления нерва, эффект войны, или недоедания. Довольно необычно, и все же - !
Он пошел дальше, и осознал, что мелькнуло знакомое лицо. Обернувшись, он увидел, что на него также смотрит маленький, опрятно одетый человек – с румяным, жизнерадостным и круглым лицом, с детской невинной осведомленностью, как у постановщиков любительских театров.
Брайс-Грин, от Джорджа!
“Кейстер? Это ты! Давно не виделись, с тех пор как ты оставил старый лагерь. Помнишь, как мы развлекались на спектакле “Уговорить ворчуна”? Ей-богу! Я рад тебя видеть. Вы заняты? Идем завтракать со мной”.
Брайс-Грин, состоятельный человек, которым движет дух развлечений в этом южном побережье оздоровительного лагеря. И слегка растягивая слова, Кейстер ответил:
“С удовольствием”. Но что-то внутри его подгоняло: “Боже, ты собираешься покушать, мой мальчик!”
И – один в элегантно поношенной одежде, другой здоровенький и опрятный – шли они бок о бок.
“Знаешь это место? Давай зайдем сюда! Филлис, коктейли для меня и моего друга Кейстера, а также бисквит с икрой. Мистер Кейстер играет здесь; тебе стоит прийти и посмотреть на него”.
Девушка, которая подавала коктейли и икру посмотрела на Кейстера с заинтересованными голубыми глазами.  Здорово! – он “не играл” в течение шести месяцев!
“Не имеет значения роль”, протянул он, “принимаюсь заполнять пустоту”. И внизу под жилетом отозвалась эхом пустота: “Да, и его тоже заполни”.
“Возьми с собой коктейль, Кейстер, мы пойдем в маленькую комнатку, где никого не будет. Что будем заказывать – лобстер?”
И Кейстер пробормотал: “Я люблю лобстеры”
“Здесь они очень хорошие и большие. Как у тебя дела, Кейстер? Ужасно рад тебя видеть – только ты настоящий актер, который у нас был”.
“Благодарю”, ответил Кейстер, “У меня все хорошо”. И он подумал: “Окаянный дилетант, но он хороший малый”.
“Здесь сядем. Официант, принесите нам большого хорошего лобстера и салат; затем – э – небольшое филе говядины с хрустящей картошкой, а также бутылку моего особого рейнвейна! А! И еще омлет с ромом – больше рома и сахара. Понятно?”
И Кейстер подумал: “Благодарю, тебя Боже”.
Они сели напротив друг друга за небольшим столиком в маленькой уединенной комнатке.
“За удачу!” проговорил Брайс-Грин.
“За удачу!” ответил Кейстер; и коктейль, стекая во рту эхом отозвался: “За удачу!”
“А что ты думаешь на счет положения драмы?” Ох-хо! Вопрос близкий сердцу. Удерживая в равновесии монокль и приятно улыбаясь уголками рта, Кейстер не спеша ответил: “Довольно ужасно!”
“Хм! Да” произнес Брайс-Грин: “никого нет с одаренностью, не так ли?”
И Кейстер подумал: “Никого с деньгами”.
“Играл ли ты что-нибудь великое? Ты был ужасно хорош в сцене ‘Уговорить ворчуна’!”
“Ничего особенного, я дал-э-слабину”. И с этим чувством вокруг его талии, брюки подтвердили “Слабину!”
“Ах!” воскликнул Брайс-Грин. “Мы здесь! Тебе нравятся клешни?”
“Бла-го-да-рю. Мне все равно!” Кушать – пока не натянется пояс. Что за праздник!  И как льется его речь, внезапно освобождая такие темы – о драме, музыке, искусстве; то хвалит, то критикует, поощряемый округленными глазами и восклицаниями маленького провинциального хозяина”.
“Ей-богу, Кейстер! У тебя седая прядь. Никогда не замечал. Мне ужасно нравится эта седая прядь. Не сочтешь за грубость – но откуда она вдруг взялась?”
“А как ты объяснишь это?”
‘Попробуй, поголодай’,  вертелось у Кейстера на губах.
“Я не знаю”, ответил он.
“Я думаю, это потрясающе. Еще омлет? Я часто жалею, что сам не пошел на сцену. Должно быть превосходная жизнь, если есть такой талант, как у тебя”.
“Сигару. Официант! Кофе и сигареты. Я приду посмотреть сегодня вечером на тебя. Уверен, ты здесь будешь еще неделю?”
Превосходно! Смех и аплодисменты – Мистер Кейстер исполняет роль никогда не оставляя желать лучшего; - это – и это – в истинном духе!”
Молчание вывела его из задумчивости сигарных колец. Брайс-Грин сидел, держа сигарету и приоткрыв рот, и его блестящие округленные глаза, похожие на гальку, были устремлены на какой-то предмет на полу, ниже края скатерти.
Он обжег губы? Веки дрогнули; он посмотрел на Кейстера, облизнул губы, как собака, и нервно сказал: “Я скажу, старина, не думай, что я чудовище, но ты совсем –э –э-на мели? Я имею в виду - если бы я мог быть полезен, не стесняйся. Мы же старые знакомые, не так ли, и все же - ”
Его глаза округлились снова и устремились к объекту, и Кейстер последовал за ним. Там на ковре он увидел – свой собственный ботинок. Он болтался немного, в шести дюймах от пола – порванный поперек, дважды, между шнурками и носком обуви. Довольно! Он знал об этом. Обувь осталась от роли Берти Карстерса, из пьесы “Простофиля”, как раз перед войной.  Хорошие ботинки. Его единственная пара обуви, за исключением ботинок Доктора Доминика, которые он берег. И перевел взгляд от ботинок назад к приятному, и обеспокоенному Брайсу-Грину. Осадок остался у Кейстера на сердце, его глаз прослезился за моноклем; его улыбка искривилась с горечью; он сказал:
“Вовсе нет, благодарю. Зачем?”
“О, н-н-ничего. Просто мне показалось”. Его глаза посмотрели снова вниз – но Кейстер убрал из виду обувь. Брайс-Грин расплатился и поднялся с места.
“Старина, прошу извинить меня; у меня встреча в половине третьего. Так ужасно рад видеть тебя. До свиданья!”
“До свидания!” сказал Кейстер. “Благодарю”. Он остался один. И, оперев подбородок на руку, он смотрел через монокль в пустую чашку. Один со своим сердцем, своими башмаками, своей жизнью… -  И в какой роли ты был в последнее время, мистер Кейстер? – Совсем не много в последнее время. Конечно, я играл почти все. “Совсем так. Возможно, ты оставишь свой адрес; боюсь, не могу сказать тебе сейчас ничего определенного”.-Я - я должен - э – отрепетировать для одобрения; или –  я могу сыграть часть?” “Благодарю, боюсь это преждевременно.” – Нет? Довольно! Ну, я услышал от вас возможность. И Кейстер представлял перед собой свои глаза вглядывающиеся в менеджера. Боже! Какой взгляд!...  Превосходная жизнь! Выклянчиваешь - выклянчиваешь – выклянчиваешь эту работу! Жизнь бесплодных ожиданий, скрываемой нищеты, тяжких разочарований, голода!
Подошел официант, проскальзывая вокруг так, как если бы он желал убраться. Нужно идти! Две молодые женщины зашли и сели за другой стол между ним и дверью. Он заметил, как они смотрят на него, и до него дошел шепот;
“Уверена - в последнем акте. Разве ты не видишь его седую прядь?” 
“О! Да - конечно! Разве это – не он!”
Кейстер выпрямил спину; его улыбка выползла, он поправил монокль. Они заметили в нем Доктора Доминика!
“Если вы закончили, сэр, могу я убрать?”
“Конечно. Я ухожу”. Он собрался и поднялся с места. Молодые женщины смотрели на него, элегантный, с легкой улыбкой, он прошел близко к ним, так что они не могли не увидеть, его рваный ботинок.