Фрилансеры предложат свои варианты уже через несколько минут!

Публикация заказа на фриланс бирже не займет много времени.

Художественный перевод – №3

Древа гордыни
1. Легенда о павлиньих деревьях

Сущность сквайра Вейна, несмотря на зрелые годы, определялась прежде всего его английским образованием и ирландским происхождением. Упомянутое образование он получил в одной из известнейших закрытых школ Англии, благодаря чему его светлый ум окончательно и бесповоротно законсервировался в том состоянии, в каком пребывал в школьные годы сквайра. А ирландская кровь исподволь влияла на него, подтачивая образ степенного мужчины в летах и время от времени понуждая его вести себя, словно шкодливый мальчишка. Вейн был нетерпением во плоти, и это качество порой против его собственной воли играло с ним злые шутки. Например, оно сделало его блистательным неудачником на государственном и дипломатическом поприще. Справедливо замечено, что компромисс – основной инструмент британской политики, особенно когда речь идёт о непредвзятости в отношении религий, распространённых в Индии; однако попытка Вейна частично пойти навстречу мусульманам, скинув у ворот мечети один ботинок, отчего-то была воспринята не как истинная непредвзятость, а как нарочитое безразличие. Также правдиво утверждение, что английский аристократ вряд ли способен вникнуть в суть перебранки между русским евреем и православными, идущими крестным ходом с мощами; однако когда Вейн предложил православным понести ещё и еврея, он ведь и сам уже почти древние мощи, его почему-то неправильно поняли обе стороны конфликта. Одним словом, Вейн весьма гордился тем, что в нём нет ни капли сумасбродства, и при этом постоянно творил сумасбродные вещи. Он как будто бы постоянно стоял на голове лишь для того, чтобы доказать, что голова у него достаточно ясная и мыслит здраво.
Сейчас он только что плотно позавтракал в компании своей дочери, сидя за столом, установленным под деревом в его саду на корнуолльском побережье. У него было на удивление здоровое кровообращение, и он настаивал на как можно более частых трапезах на свежем воздухе, хотя весна едва успела коснуться ветвей деревьев и слегка прогреть морскую воду здесь, возле южной оконечности Англии. Его дочь Барбара, миловидная девушка с пышными рыжими волосами и лицом столь же неподвижным, как у статуй в саду, всё ещё сидела, недвижимо, будто одна из этих статуй, когда её отец поднялся с места. Был он хорошо сложён, одет легко, у него были седые волосы и лихо закрученные усы, выглядящие довольно свирепо на благодушном лице. Держа в руке огромную панаму, он пересёк террасы сада, спустился по каменным ступеням, по краям которых стояли старинные изукрашенные урны, затем прошёл по тропинке, обрамлённой невысокими деревьями, и наконец вышел на дорогу, зигзагами спускающуюся по каменистому утёсу к самому берегу, где Вейн должен был встретить прибывшего морем гостя. Яхта уже зашла в лагуну, и он видел лодку, которую вытаскивали на каменный волнорез.
И вот во время этой недолгой вынужденной прогулки от зелёного дёрна до золотого песка в его ясной голове что-то переменилось, и он перешёл в не такое уж непривычное состояние, о котором обычно говорят «очертя голову». Дело в том, что простонародье Корнуолла – а именно из числа простонародья были и арендаторы сквайра, и его домашняя обслуга – отнюдь не относилось к людям, лишённым сумасбродства. Увы, его в них более чем хватало; казалось, они окружили Вейна плотным кольцом из сумасбродства, в котором то и дело мелькали привидения, ведьмы и суеверия откуда-то из времён Мерлина. Но у этого магического кольца был и центр, некая точка, к которой в конечном итоге приходили все разговоры местного мужичья. Для сквайра Вейна эта точка скорее была острым шипом, уколы которого его раздражали, и даже сейчас он всю дорогу натыкался на этот шип. Перед тем как перейти с подстриженной лужайки на каменные ступени, он остановился побеседовать с садовником о нескольких саженцах, купленных за границей, которые он высадил у себя в саду прямо в горшках, и садовник с мрачным удовлетворением, сквозившим в каждой черте его обветренного, загорелого лица, воспользовался шансом поведать, сколь низкого он мнения о всяких там заграничных приобретениях.


THE TREES OF PRIDE

I. THE TALE OF THE PEACOCK TREES
Squire Vane was an elderly schoolboy of English education and Irish extraction. His English education, at one of the great public schools, had preserved his intellect perfectly and permanently at the stage of boyhood. But his Irish extraction subconsciously upset in him the proper solemnity of an old boy, and sometimes gave him back the brighter outlook of a naughty boy. He had a bodily impatience which played tricks upon him almost against his will, and had already rendered him rather too radiant a failure in civil and diplomatic service. Thus it is true that compromise is the key of British policy, especially as effecting an impartiality among the religions of India; but Vane’s attempt to meet the Moslem halfway by kicking off one boot at the gates of the mosque, was felt not so much to indicate true impartiality as something that could only be called an aggressive indifference. Again, it is true that an English aristocrat can hardly enter fully into the feelings of either party in a quarrel between a Russian Jew and an Orthodox procession carrying relics; but Vane’s idea that the procession might carry the Jew as well, himself a venerable and historic relic, was misunderstood on both sides. In short, he was a man who particularly prided himself on having no nonsense about him; with the result that he was always doing nonsensical things. He seemed to be standing on his head merely to prove that he was hard-headed.
He had just finished a hearty breakfast, in the society of his daughter, at a table under a tree in his garden by the Cornish coast. For, having a glorious circulation, he insisted on as many outdoor meals as possible, though spring had barely touched the woods and warmed the seas round that southern extremity of England. His daughter Barbara, a good-looking girl with heavy red hair and a face as grave as one of the garden statues, still sat almost motionless as a statue when her father rose. A fine tall figure in light clothes, with his white hair and mustache flying backwards rather fiercely from a face that was good-humored enough, for he carried his very wide Panama hat in his hand, he strode across the terraced garden, down some stone steps flanked with old ornamental urns to a more woodland path fringed with little trees, and so down a zigzag road which descended the craggy Cliff to the shore, where he was to meet a guest arriving by boat. A yacht was already in the blue bay, and he could see a boat pulling toward the little paved pier.
And yet in that short walk between the green turf and the yellow sands he was destined to find, his hard-headedness provoked into a not unfamiliar phase which the world was inclined to call hot-headedness. The fact was that the Cornish peasantry, who composed his tenantry and domestic establishment, were far from being people with no nonsense about them. There was, alas! a great deal of nonsense about them; with ghosts, witches, and traditions as old as Merlin, they seemed to surround him with a fairy ring of nonsense. But the magic circle had one center: there was one point in which the curving conversation of the rustics always returned. It was a point that always pricked the Squire to exasperation, and even in this short walk he seemed to strike it everywhere. He paused before descending the steps from the lawn to speak to the gardener about potting some foreign shrubs, and the gardener seemed to be gloomily gratified, in every line of his leathery brown visage, at the chance of indicating that he had formed a low opinion of foreign shrubs.